Захолустный деревенский уголок после падения крепостного права (Водовозова) — ДО

I.

Окончивъ образованіе въ институтѣ и проживъ очень недолго въ Петербургѣ, я отправилась въ первыхъ числахъ мая (1862 г.) въ наше родовое имѣніе Погорѣлое (С-ской губ.), принадлежавшее въ то время моему брату.

Въ Петербургѣ я слыхала не мало разсказовъ о томъ, какъ родители недружелюбно смотрятъ на сближеніе ихъ дѣтей съ простонародьемъ и на разныя новшества, которыя такъ отстаивала молодежь, но совсѣмъ иное отношеніе встрѣтила я въ моей семьѣ. Когда я передавала матушкѣ слышанное мною на вечеринкахъ, устраиваемыхъ молодежью, о необходимости опрощенія и служенія народу, объ обязанности каждаго просвѣщать его, о стремленіи женщинъ къ самостоятельности и образованію, равному съ мужчинами, она просто приходила въ восторгъ. Правда, ей казалось смѣшнымъ, когда на дѣвушку нападали за то, что она вмѣсто чернаго платья надѣвала цвѣтное, или когда она, яко бы за неимѣніемъ времени на прическу, обрѣзывала свою длинную, густую косу; вообще она, какъ старая женщина, не могла сочувствовать формальной сторонѣ нигилистическаго ученія, но все существенное въ немъ, его основа и главнѣйшія требованія вѣка сдѣлались давнымъ-давно близкими ея душѣ, не даромъ же мы, ея взрослыя дѣти, называли ее первою нигилисткою въ Россіи. Когда я передала матушкѣ о томъ, что мнѣ совѣтуютъ сближаться съ крестьянами, она удивилась даже, что мнѣ приходилось это совѣтывать. Она просто не понимала, какъ при жизни въ деревнѣ человѣкъ можетъ изолировать себя, обособиться отъ ближайшихъ своихъ сосѣдей, т. е. крестьянъ, какъ можно не чувствовать стремленія быть имъ чѣмъ-нибудь полезнымъ. Она твердо была убѣждена въ томъ, что, въ виду ихъ темноты и бѣдноты, каждый грамотный и благожелательный человѣкъ можетъ принести имъ много пользы. Она находила, что если я буду держать себя, какъ барышня, отстраняться отъ интересовъ крестьянъ, я никогда не узнаю ихъ настоящаго положенія и пропаду отъ деревенской скуки. «Это какъ-то и не по человѣчески: жить и не знать, что подлѣ тебя дѣлаютъ люди! Да и какъ же тогда вы, молодежь, будете примѣнять ваши идеалы къ практической жизни? Неужели все ограничится разговорами о любви къ народу, о готовности ему помогать и просвѣщать его?»

О преслѣдованіяхъ со стороны полиціи за сближеніе съ крестьянами въ нашихъ краяхъ тогда не было и рѣчи, а тѣмъ болѣе не могло этого быть относительно членовъ моей семьи: моя мать съ ранней молодости жила въ этомъ захолустьѣ, съ утра до вечера имѣла дѣла съ крестьянами, мои сестры постоянно заходили въ ихъ избы. Матушка настаивала даже на томъ, чтобы я, когда въ первый разъ появлюсь въ той или другой крестьянской семьѣ, приходила съ какимъ-нибудь маленькимъ подаркомъ. И мы еще въ Петербургѣ закупали съ нею платки, ленты, кушаки, яркихъ цвѣтовъ ситцы.

Погорѣлое привлекало меня многимъ: и тѣмъ, что я родилась и провела въ немъ годы моего дѣтства, и тѣмъ, что я знала всѣхъ, жившихъ въ этой мѣстности. Въ этомъ имѣніи, къ тому же, жилъ мой братъ Андрей, который былъ въ то время мировымъ посредникомъ. Занимало меня и то, что къ нему приходили сосѣди въ гости и по дѣлу, а также крестьяне, съ которыми онъ почти ежедневно бесѣдовалъ о разныхъ дѣлахъ, а когда возвращался домой изъ своихъ поѣздокъ по должности, — сообщалъ мнѣ много новостей. Личность моего брата Андрея сама по себѣ меня очень интересовала. Съ подвижнымъ умомъ, очень неглупый отъ природы, весьма видный и красивый, онъ, будучи въ военной службѣ, отличался большою склонностью къ щегольству, мотовству и свѣтскому времяпрепровожденію. Свои внѣшнія преимущества и находчивость онъ употреблялъ на флиртъ за дамами, среди которыхъ имѣлъ большой успѣхъ. Но могучій потокъ идей шестидесятыхъ годовъ до неузнаваемости измѣнилъ его. Онъ весь отдался серьезному чтенію, а когда былъ выбранъ мировымъ посредникомъ перваго призыва, со страстнымъ увлеченіемъ и съ искреннимъ интересомъ окунулся въ новое для него дѣло. Когда я пріѣхала въ деревню и пожила въ ней, братъ произвелъ на меня впечатлѣніе серьезнаго общественнаго дѣятеля: онъ прилежно изучалъ законы, внимательно слѣдилъ за всѣмъ, что могло ему выяснить и освѣтить его новыя обязанности. Онъ пользовался такимъ довѣріемъ крестьянъ, что даже впослѣдствіи, когда оставилъ должность и проживалъ въ своемъ помѣстьѣ, какъ частный человѣкъ, они приходили къ нему массами даже изъ отдаленныхъ деревень, упрашивая его быть то судьею въ ихъ спорѣ, то вырѣшить имъ какое-нибудь недоразумѣніе, то дагь совѣтъ, то составить дѣловую бумагу.

Изъ разговоровъ мировыхъ посредниковъ, посѣщавшихъ брата, не трудно было понять, что нѣкоторые изъ нихъ старались толковать «Положеніе» по буквѣ, а не по смыслу закона, и что это въ большинствѣ случаевъ клонилось къ выгодѣ помѣщиковъ, а братъ мой смотрѣлъ на дворянъ и крестьянъ, какъ на лицъ равныхъ передъ закономъ, что вызывало къ нему страшную вражду дворянъ.

Однажды къ его крыльцу подъѣхалъ пожилой помѣщикъ В. Занятый дѣломъ, нетерпящимъ отлагательства, братъ просилъ меня выйти къ посѣтителю, извиниться передъ нимъ и сказать, что онъ не можетъ принять его ранѣе получаса. Уже одно это вызвало неудовольствіе помѣщика В., и онъ, несмотря на то, что видѣлъ меня въ первый разъ, сталъ на чемъ свѣтъ поносить моего брата, все громче выкрикивалъ, что онъ дѣлаетъ все, чтобы унизить дворянъ, а нѣсколько дней тому назадъ, по его словамъ, выкинулъ съ нимъ такую штуку: вслѣдствіе одного недоразумѣнія съ крестьянами, которое можетъ разрѣшить только мировой посредникъ, онъ, помѣщикъ В. письменно пригласилъ моего брата пріѣхать къ нему, а тотъ вмѣсто этого осмѣлился вызвать его для разбирательства къ себѣ и далъ объ этомъ знать крестьянамъ съ тѣмъ, чтобы они явились къ нему въ то же самое время. Такимъ образомъ разгнѣванный помѣщикъ обвинялъ моего брата въ томъ, что онъ его, дворянина, равняетъ съ крестьянами, вызываетъ какъ бы на очную ставку помѣщика съ его бывшими крѣпостными. Тутъ вышелъ мой братъ и началъ просить помѣщика пожалѣть его и явиться къ нему на другой день, когда соберутся и крестьяне: тогда его дѣло несравненно легче и нагляднѣе выяснится въ присутствіи двухъ сторонъ. Вѣдь иначе ему, какъ мировому посреднику, придется много разъ пріѣзжать въ его помѣстье и нѣсколько разъ созывать крестьянскіе сходы. Но помѣщикъ раздражался еще болѣе доводами брата и говорилъ, что возмущенъ и пораженъ до глубины души тѣмъ, что мой братъ, такой же дворянинъ, какъ и онъ самъ, не понимаетъ того, что, явившись на такое сборище, онъ, помѣщикъ В., унизитъ свое дворянское достоинство. Братъ старался умаслить его, отпуская, по своему обыкновенію, шутки и остроты, что мужики-де явятся къ нему, «какъ чернь непросвѣщенна», и будутъ стоять на дворѣ безъ шапокъ, а для него, помѣщика, будетъ приготовлено особое кресло на крыльцѣ. Мой братъ выставлялъ ему на видъ и то, что его, помѣщика, никто не смѣшаетъ съ «сиволапыми»: у него и одежда не та, и повадка говорить барская, властная, но не могъ ничѣмъ убѣдить посѣтителя, который, выведенный изъ себя, крикнулъ: «Да поймите же вы, наконецъ, несчастный человѣкъ, что дворянская честь не позволяетъ мнѣ ставить себя на одну доску съ моими рабами и крѣпостными! Какъ вамъ не стыдно не понимать этого? Вѣдь вы не только сами дворянинъ, но и бывшій военный человѣкъ!» Тогда мой братъ уже серьезно замѣтилъ ему: «И вы постарайтесь же понять, Николай Николаевичъ, что они болѣе не рабы и не крѣпостные ваши, а лишь временно обязанные, и что законъ даетъ мнѣ право въ случаѣ подобныхъ недоразумѣній, призывать къ себѣ сразу обѣ стороны». Но тутъ разгнѣванный помѣщикъ разразился хохотомъ.

— Законъ, законъ! Вотъ уморили! Каждый знаетъ, что всѣ законы чиновники передѣлываютъ на свой ладъ! Если бы за это карали, то всѣ они давно были бы разосланы по каторгамъ.

— Очень возможно, что наши чиновники привыкли нарушать законы, но я не чиновникъ, а мировой посредникъ.

— Васъ должны убрать и уберутъ! Мировой посредникъ, батюшка мой, поставленъ правительствомъ для того, чтобы охранять интересы какъ помѣщиковъ, такъ и крестьянъ. Помѣщики же нашей округи пришли къ единодушному заключенію, что вы заботитесь лишь объ интересахъ крестьянъ, а наши помѣщичьи интересы ни въ грошъ не ставите, умаляете и унижаете достоинство дворянина!.. Все ваше поведеніе сѣетъ великую смуту въ слабыхъ умахъ крестьянъ. Понимаете ли вы, чѣмъ это пахнетъ? И вотъ-съ помѣщики нашей округи рѣшили въ первую голову поставить въ дворянскомъ собраніи вопросъ о томъ, можетъ ли обязанности мирового посредника исполнять человѣкъ «красный» по своимъ убѣжденіямъ, просто на просто какой-ко фармазонъ! Да-съ, милостивый государь, мы до васъ доберемся, будьте благонадежны!.. — грозилъ раздосадованный помѣщикъ, садясь въ свой экипажъ и не подавая на прощанье руки ни хозяину дома, ни мнѣ.

По словамъ брата, чрезвычайно было тяжело въ то время надлежащимъ образомъ исполнять обязанности мирового посредника по двумъ главнымъ причинамъ: 1) въ нашихъ помѣщикахъ совсѣмъ не было воспитано ни малѣйшаго уваженія къ законамъ: они давнымъ давно привыкли къ тому, что его постоянно нарушали. Правда, они знали, что при нарушеніи закона имъ придется платиться, но они находили это въ порядкѣ вещей, говоря: «Пусть каждый беретъ то, что ему при семъ полагается, лишь бы сдѣлалъ мое дѣло», т. е. совершилъ противозаконіе. На того же, кто въ этомъ отношеніи шелъ по иной дорогѣ, они смотрѣли какъ на «выжигу», который не удовлетворяется обычной взяткой.

Мировыхъ посредниковъ перваго призыва никакъ нельзя было заподозрить во взяточничествѣ, и тѣмъ изъ нихъ, которые не нравились помѣщикамъ, они давали кличку «красный», «смутьянъ», аттестовали ихъ, какъ людей опасныхъ для правительства, подтачивающихъ въ корнѣ всѣ устои русскаго государства. Нѣкоторые помѣщики, однако, допускали, что по новымъ временамъ можетъ быть и страшновато нарушать законъ, но этотъ страхъ, и то у нѣкоторыхъ изъ нихъ, явился въ нашей мѣстности лишь немедленно послѣ объявленія воли, а годъ-другой спустя они уже находили, что давать и брать взятки опять можно безпрепятственно и безнаказанно. Вслѣдствіе множества недоразумѣній, порождаемыхъ положеніемъ 19 февраля, постепенно начали выходить циркуляры и «разъясненія», мало-по малу ослаблявшіе нѣкоторые пункты этого закона. Вотъ эти-то разъяснительные циркуляры и давали лазейку обходить законъ, не неся за это никакой отвѣтственности, слѣдовательно — все больше и больше можно было дѣлать уступокъ несправедливымъ требованіямъ помѣщиковъ. Однако, въ 1862 г. въ нашихъ краяхъ большинство мировыхъ посредниковъ перваго призыва еще старалось быть вѣрными духу закона и всѣми силами защищать интересы крестьянъ.

Вторая причина, особенно тормазившая, по мнѣнію моего брата, исполненіе мировыми посредниками ихъ обязанностей, — необыкновенная алчность помѣщиковъ. Въ то время рѣдко какого помѣщика нашей мѣстности можно было назвать хорошимъ сельскимъ хозяиномъ: почти никто изъ нихъ серьезно не изучалъ хозяйства, и вели они его такъ же, какъ ихъ дѣды и прадѣды, по старымъ образцамъ. Даже запашку мало кто увеличивалъ, а нѣкоторые оставляли безъ обработки значительныя пространства земли, и у каждаго зря пропадали порядочной величины земельныя полоски, зараставшія негодною травой или превращавшіяся въ болота. При этомъ необходимо замѣтить, что земля въ нашей мѣстности въ то время цѣнилась крайне дешево, большія помѣстья продавались по баснословно дешевымъ цѣнамъ, и лишь въ концѣ 19-го столѣтія цѣны на землю поднялись у насъ до невѣроятности. Однако, несмотря на то, что помѣщики не придавали никакой цѣны небольшимъ клочкамъ своей земли и то и дѣло оставляли ихъ безъ обработки, — когда случалось, что въ такой полоскѣ нуждались крестьяне и просили помѣщика уступить имъ ее, онъ ни за что не соглашался, какъ бы это гибельно ни отозвалось на будущемъ хозяйствѣ крестьянъ.

Мировые посредники перваго призыва, по крайней мѣрѣ большинство изъ нихъ, являлись въ то время въ деревняхъ и провинціальныхъ городахъ «новыми людьми», поражавшими не только помѣщиковъ, но и крестьянъ. Послѣдніе долго не довѣряли имъ потому, что большинство ихъ было тѣми же дворянами, но скоро убѣдились, что эти дворяне — люди новаго типа. Одинъ знакомый крестьянинъ такъ характеризовалъ мнѣ ихъ: «Взятокъ не берутъ, скулы не сворачиваютъ, ни одинъ даже матерно не поноситъ, а насъ, темныхъ людей, наставляютъ, какъ быть должно». Конечно, и между мировыми посредниками перваго призыва были и сквернословы, и драчуны, и настоящіе баре, которые старались служить только своему брату-помѣщику, но такихъ было меньшинство, большинство же честно и даже съ превеликимъ увлеченіемъ исполняло свои обязанности. Крестьянамъ нравилось въ ихъ «посредственникахъ», какъ они ихъ называли, и то, что тѣ ничего общаго не имѣютъ съ чиновниками даже въ своей одеждѣ: массивная бронзовая цѣпь съ бляхой, сверкавшая на солнцѣ, какъ золотая, вселяла въ народѣ несравненно болѣе довѣрія и уваженія, чѣмъ кокарда на картузѣ чиновника.

Только что мы успѣли проводить одного посѣтителя, какъ на крыльцо поднялся другой: сутуловатый старикъ, по одеждѣ представлявшій что-то среднее между помѣщикомъ и крестьяниномъ. Это былъ мелкопомѣстный Селезневъ или, какъ его называли — «Селезень-вральманъ», разсказывавшій на именинахъ помѣщиковъ о томъ, какъ онъ съ царемъ селедку ѣлъ. Этотъ разсказъ я слыхала еще въ дѣтствѣ, имъ развлекалъ онъ слушателей и въ освободительную эпоху. Въ данную минуту онъ пришелъ просить брата разъяснить ему очень важный для него вопросъ. Онъ владѣлъ всего двумя крѣпостными и прекрасно понялъ, что когда пройдетъ двухлѣтній срокъ, они оба отойдутъ отъ него и получатъ право распоряжаться своею судьбою по своему усмотрѣнію.

— Насъ, что называется, ограбили среди бѣлаго дня! — жаловался Селезневъ. — А вотъ вы объясните мнѣ, А. Н., какъ же теперь будетъ насчетъ моихъ сыновъ? У меня, какъ вамъ извѣстно, четыре незаконныхъ сына, прижитыхъ мною отъ моей крѣпостной. Я не настолько былъ глупъ, чтобы поставить ихъ на барскую ногу: съ малолѣтства исполняли они у меня крестьянскую работу. Но, хотя они и были крѣпостными, какъ и всѣ остальные прочіе, но вѣдь выходитъ вотъ что: они были со дня своего рожденія крѣпостными моей крови, значитъ — вѣчными моими крѣпостными, такъ сказать, самимъ Богомъ назначенными мнѣ въ вѣчные крѣпостные. Скажите-ка мнѣ, какъ же теперь? Неужто царь ихъ тоже отыметъ у меня? Неужто и ублюдкамъ дана будетъ воля?

Братъ объяснилъ ему, что если бы они въ метрическомъ свидѣтельствѣ значились его сыновьями, то они и теперь могли бы, по его приказанію, пахать и скородить у него. Но, такъ какъ они въ метрикѣ показаны рожденными отъ крѣпостной и числились, какъ и остальные, его крѣпостными, то судьба ихъ будетъ такая же, какъ и всѣхъ крѣпостныхъ въ мелкомѣстныхъ имѣніяхъ: по истеченіи двухъ лѣтъ онъ, Селезневъ, можетъ пользоваться ихъ услугами лишь по взаимному съ ними соглашенію, то есть не иначе, какъ за плату, если они захотятъ у него служить.

Это объясненіе привело старика въ негодованіе.

— Значитъ, — говорилъ онъ, — царь хотѣлъ, чтобы я, столбовой дворянинъ, унизилъ свое дворянское достоинство, женившись на хамкѣ, на своей холопкѣ? Развѣ царю и такая воля дана, чтобы онъ распоряжался нашими родными дѣтьми? Какъ же онъ можетъ заставлять ихъ служить родителямъ только за плату? Этого быть не можетъ! Ни царь, ни псарь не можетъ указкой быть, какъ поступать мнѣ съ моею плотью и кровью!

Братъ проситъ Селезнева, если онъ ему не вѣритъ, обратиться съ этимъ вопросомъ къ кому-нибудь другому, но тотъ чистосердечно признался, что двое мировыхъ, у которыхъ онъ уже побывалъ по этому поводу, совершенно такъ же объяснили ему это дѣло. «А потому я и пріѣхалъ къ вамъ, какъ къ моему мировому посреднику, заявить, что я отказываюсь повиноваться и царю, и вамъ, исполняющему его несправедливыя требованія». При этомъ онъ вынулъ изъ кармана присланную ему бумагу и съ сердцемъ сунулъ ее въ руки брата. «Вотъ извольте получить обратно: мнѣ ее прислали для подписи, а я не желаю ни подписывать, ни имѣть дѣло съ такими крамольниками, которые не признаютъ ни божескихъ законовъ, ни законовъ естества».

Когда мой братъ заѣхалъ къ другому, уже не къ мелкопомѣстному помѣщику, тотъ вынулъ уставную грамоту и сказалъ: «Подписывать не буду! не могу же я подтверждать своею подписью, что я радуюсь грабежу, надо мною учиненному среди бѣла дня. Такъ какъ такое приказаніе идетъ отъ самого царя, а жаловаться на него можно только Богу, то я при васъ и засовываю эту грамоту за икону. Ужъ пускай самъ Богъ разсудитъ меня съ царемъ на томъ свѣтѣ».

Случались и отказы подписать уставную грамоту, сопровождаемые угрозами и непріятностями всякаго рода, создававшими массу хлопотъ для мировыхъ посредниковъ. Но однажды такой отказъ сопровождался въ нашихъ краяхъ громкимъ скандаломъ, который долго волновалъ наше захолустье.

Верстахъ въ 15—16-ти отъ села Погорѣлаго находилась усадьба, принадлежавшія тремъ сестрамъ дѣвицамъ Тончевымъ, прославившимся даже въ то суровое крѣпостническое время своею жестокостью къ крестьянамъ, которыхъ у нихъ было 50—60 душъ. У нихъ не только была болѣе тяжелая «барщина», чѣмъ у другихъ помѣщиковъ нашей мѣстности, но ихъ крѣпостные несли и другія, весьма обременительныя, повинности. При этомъ двѣ старшія сестры щедро раздавали пощечины и колотушки своимъ дворовымъ и приказывали своему старостѣ, непремѣнно въ ихъ присутствіи, пороть мужиковъ и бабъ за самую ничтожную провинность. Вслѣдствіе этого у нихъ ежегодно оказывалось въ «бѣгахъ» нѣсколько крестьянъ, что постоянно уменьшало и безъ того небольшое число ихъ подданныхъ. Оставшіеся крестьяне мстили имъ напропалую: воровство и другіе ущербы не переводились въ ихъ хозяйствѣ, случались и поджоги, а однажды двухъ старшихъ сестеръ крестьяне даже выпороли и подвергли жестокимъ и позорнымъ истязаніямъ. Дѣло это было ночью, въ лѣсу, и узнать преступниковъ по ихъ внѣшнему виду или по голосу не было никакой возможности: люди, напавшіе на нихъ, были въ мѣшкахъ съ дырками для глазъ, а за щеками у нихъ, по показанію сестеръ, были наложены орѣхи или горохъ. Когда манифестъ 19-го февраля былъ обнародованъ, Тончевы разволновались до невѣроятности. Ихъ невѣжество, алчность, безчеловѣчное отношеніе къ крестьянамъ, однимъ словомъ всѣ ихъ обычныя свойства проявились тутъ въ свершенной степени.

Въ то время, когда всюду шли разговоры о новой реформѣ, три сестры разъѣзжали по помѣщикамъ и священникамъ, разспрашивая ихъ о томъ, какъ имъ понимать новый манифестъ. Неужели и ихъ крестьяне тоже сдѣлаются свободными? Неужели и отъ нихъ, законныхъ помѣщицъ и столбовыхъ дворянокъ, отберутъ для тѣхъ же хамовъ часть ихъ собственной земли? Всѣмъ въ нашей мѣстности было достаточно извѣстно обостренное настроеніе чувствъ сестеръ Тончевыхъ, и вся мѣстная интеллигенція старалась избѣгать встрѣчи съ ними, но когда это уже было немыслимо, къ нимъ выходили безъ особеннаго удовольствія. Хотя нѣкоторые помѣщики сами враждебно относились къ крестьянской реформѣ, но сознавали, что, какъ бы они ни выражали сестрамъ свое неудовольствіе, все-таки они останутся въ ихъ глазахъ безъ вины виноватыми и въ концѣ-концовъ нарвутся еще сами на дерзость уже за одно то, что рѣшились принять эту реформу безъ сопротивленія, протеста и скандала. Одинъ изъ такихъ помѣщиковъ, чтобы избѣжать непріятностей со стороны сестеръ, старался всячески ихъ вразумлять: онъ утѣшалъ ихъ тѣмъ, что дворовые въ теченіе двухъ лѣтъ останутся въ ихъ полномъ повиновеніи, а крестьяне будутъ сначала временно-обязанными…

Но Эмилія, старшая изъ сестеръ, всегда вспыльчивая, а теперь дошедшая до невмѣняемости, уже кричала во все горло: «Не временно-обязанными будутъ передо мной мои хамы, а вѣчными моими рабами, понимаете, вѣчно-обязанными?…» Вторая сестрица подпѣвала: «Да-съ! Они будутъ нашими рабами до гробовой доски!»

Третья, опасаясь отстать отъ старшихъ сестеръ, выкрикивала: «Это не хорошо, что вы такъ говорите… Вы этимъ потакаете всѣмъ мерзавцамъ, а вы дворянинъ!.. А вотъ мы, какъ прежде, что хотѣли, то и дѣлали съ крѣпостными, такъ будемъ распоряжаться и теперь… и никакихъ подписей давать не будемъ!.. Да!.. очень гадко, очень низко съ вашей стороны!..»

— Да вы просто какія-то безтолковыя сороки! Я же тутъ при чемъ? Я такъ же, какъ и вы, страдаю отъ этой реформы! И не очень-то вы будете теперь дѣлать все, что захочется! Пришли другія времена, и съ вами не очень будутъ церемониться! Если вы добровольно не пойдете на требуемыя уступки, никто не помотритъ на то, что вы дворянки.

Старшая Эмилія, которую ея сестры считали необыкновенно умной и находчивой, запальчиво выкрикнула въ лицо помѣщику: "Значитъ, вы, смотря по времени, либо хамъ, либо дворянинъ! Да и то сказать: оборотнемъ быть вамъ на роду написано. Если бы вы были настоящимъ дворяниномъ, то у васъ кровь вскипѣла бы отъ этихъ манифестовъ и реформъ! Вы не допустили бы такого безобразія съ собою! Да что съ вами толковать! Вы-то увѣрены, что вы настоящій дворянинъ, и я-то очень и очень въ этомъ сомнѣваюсь: мнѣ издавна была извѣстна большая склонность вашей матушки къ одному черномазому козачку: и глазищи-то у васъ, и вихры, — все въ Мишку Безпалаго… Откуда же взять вамъ дворянскую честь?

Но тутъ, какъ у насъ всюду разсказывали въ ту пору, поднялся невѣроятный скандалъ. Помѣщикъ схватилъ Эмилію за плечи, повернулъ и вытолкнулъ за дверь, а двѣ младшія сестры осыпали въ эту минуту его самого градомъ колотушекъ. Этотъ скандалъ, какъ раскаты грома, немедленно прокатился по отдаленнѣйшимъ уголкамъ нашего захолустья.

Когда были назначены мировые посредники, Тончевы къ этому времени такъ или иначе поняли, что имъ не отдѣлаться отъ неизбѣжнаго, т. е. не обойтись безъ уступки крестьянамъ части своихъ земель, но онѣ, видимо, рѣшили биться до послѣдней капли крови, чтобы поменьше нести ущерба въ своей земельной собственности. Гдѣ была только какая-нибудь возможность, онѣ старались отводить подъ земельные надѣлы крестьянъ участки, самые негодные для хлѣбопашества. Крестьяне не соглашались получать ихъ въ надѣлъ, жаловались, указывая на причину своего отказа. Для разбирательства подобныхъ пререканій моему брату то и дѣло приходилось ѣздить къ нимъ: онъ упрашивалъ ихъ, доказывалъ, уламывалъ, объяснялъ, почему онѣ не имѣютъ права поступать такъ, а онѣ дерзили ему на пропалую. Потерявъ не только всякую сдержанность, но и элементарную женскую стыдливость и порядочность, Эмилія, а за ней и остальныя сестры позволяли себѣ самыя неприличныя вещи. Братъ прибѣгалъ къ шуточкамъ и лести, на которую прежде сдавалась иногда Эмилія, особенно, когда превозносили ея умъ, но тутъ она безъ словъ вдругъ совала подъ носъ своего мирового фигу, — дескать, на, выкуси! и остальныя сестры торопились продѣлать тотъ же жестъ. Иной разъ посредникъ бился изо всѣхъ силъ, пріѣзжалъ къ нимъ по нѣскольку разъ только для того, чтобы склонить къ уступкѣ крестьянамъ какого-нибудь ничтожнѣйшаго клочка земли, указывая на то, что для нихъ, Тончевыхъ, эта полоска не имѣетъ никакого значенія, а крестьянское хозяйство пропадетъ безъ него. — Вы, вѣроятно, — говорилъ мой братъ, рѣшили разорить ихъ штрафами за будущія потравы?

Эмилія безъ всякаго стѣсненія отвѣчала: — Еще умникомъ считается, а насилу-то догадался!

Въ концѣ-концовъ, полюбовное соглашеніе между Тончевыми и ихъ крестьянами для составленія уставныхъ грамотъ оказалось немыслимымъ. Чтобы это выяснить, такъ сказать, оффиціально, мой братъ рѣшилъ отправиться къ нимъ съ двумя другими мировыми посредниками той же губерніи, о чемъ онъ за нѣсколько дней извѣстилъ какъ Тончевыхъ, такъ и крестьянъ. И вотъ посредники подъѣзжаютъ къ дому трехъ сестеръ-помѣщицъ, а на крыльцѣ… Мировые посредники рѣшительно недоумѣваютъ, что такое на крыльцѣ? Вглядываются, и что же оказывается: всѣ три сестрицы стоятъ въ рядъ, неподвижно одна возлѣ другой, а ихъ платья, юбки, рубашки подняты вверхъ, и все это поверхъ головы укрѣплено такъ, что ихъ головъ не видать, а сами онѣ стоятъ обнаженныя до пояса.

Въ ту минуту, когда подъѣзжали мировые, звонъ ихъ колокольчиковъ заслышали и крестьяне и толпою двинулись во дворъ, на который выходило крыльцо съ тремя обнаженными фигурами сестеръ. Всѣ были такъ поражены этимъ зрѣлищемъ, что никто не проронилъ ни звука, только одинъ старикъ громко плюнулъ и выругался, и вся толпа сразу совершенно безмолвно и быстро двинулась прочь со двора, а мировые, не входя на крыльцо, повернули назадъ и уѣхали.

II.

Однажды, въ воскресный день, матушка просила меня отвезти свертокъ съ гостинцами въ семью Пахома, нашего прежняго крѣпостного, жившаго въ 2-хъ верстахъ отъ нашего дома. Пахомъ, еще молодой крестьянинъ, уже лѣтъ семь какъ былъ женатъ на Василисѣ, бывшей нашей дворовой, которая въ это время лежала въ злѣйшей чахоткѣ. Знакомый докторъ, пріѣзжавшій къ намъ въ гости и посѣтившій больную, нашелъ ея положеніе совершенно безнадежнымъ. Вотъ въ эту-то семью я и отправилась въ экипажѣ съ братомъ, который по дѣлу ѣхалъ по той же дорогѣ за нѣсколько верстъ дальше.

Когда я вошла въ избу, хозяинъ, здоровый мужчина лѣтъ за тридцать, сидѣлъ за столомъ съ двумя гостями-крестьянами, а три его дѣвочки-погодки, лѣтъ шести, пяти и четырехъ, бѣгали тутъ же.

Большинство крестьянъ нашей мѣстности въ началѣ 60-хъ годовъ прошлаго столѣтія были крайне бѣдны. Семья Пахома была тоже не изъ зажиточныхъ, но сидѣла безъ хлѣба рѣже другихъ. Пахомъ, кромѣ хлѣбопашества, занимался отхожимъ промысломъ и, въ качествѣ плотника, нерѣдко отправлялся въ Москву, откуда къ веснѣ приносилъ домой нѣсколько десятковъ рублей. Но въ то время, о которомъ я говорю, дѣла семьи были крайне плохи: жена, на рѣдкость работящая баба, простудилась, прохворала всю зиму, и хозяйство пришло въ полное разстройство.

Пахомъ встрѣтилъ меня очень радушно, благодарилъ за то, что я «не побрезговала ими, хоча и питерская, а не заспѣсивилась». Я поднялась на полати, чтобы поздороваться съ Василисою, которая въ теплый весенній день лежала подъ овчиннымъ тулупомъ въ страшной лихорадкѣ. Когда я вручила ей отъ имени матери свертокъ съ чаемъ, сахаромъ и другими скромными приношеніями, на меня посыпались благословенія и добрыя пожеланія находящихся въ избѣ, а я, чтобы направить разговоръ на болѣе для меня интересную тему, спрыгнула съ полатей, сѣла къ столу и просила мужчинъ продолжать разговоръ, если только они имѣютъ ко мнѣ хотя маленькое довѣріе. Но крестьяне переглядывались между собою и молчали. Тогда съ полатей послышался беззвучный, надтреснутый голосъ больной. Ей, видимо, было чрезвычайно трудно говорить, и у нея, при первыхъ же звукахъ, что-то захрипѣло и заклокотало въ груди: она то кашляла и останавливалась, то пыталась говорить и пила воду изъ ковшика, который подавала ей старшая дѣвочка. Наконецъ она заговорила, но нѣкоторыя слова ея вылетали съ визгомъ, хрипомъ и съ какимъ-то высвистомъ. Я разобрала только: «Чаво отъ барышни таиться? Пущай послухаетъ»…

Пахомъ началъ мнѣ разсказывать, что когда на дняхъ докторъ объявилъ ему о томъ, что его жена не протянетъ и двухъ недѣль, онъ нашелъ необходимымъ передать ей это, чтобы сообща «удумать, какъ присноровиться, когда она помретъ, чтобы, значитъ, и за дѣвчонками, и за скотиной, и за домашностью настоящій приглядъ былъ, чтобы и избу было на кого оставитъ».

Я до невѣроятности смутилась тѣмъ, что все это говорилось въ присутствіи умирающей, и стала доказывать, что никому неизвѣстно, кто изъ насъ умретъ ранѣе другихъ, и что такими разговорами не слѣдуетъ тревожить больную. Но въ ту же минуту съ полатей снова послышались звуки точно испорченнаго часового механизма: больная заворошилась, въ груди ея опять что-то зашипѣло и заклокотало, она стала откашливаться и отплевываться и, наконецъ, скорѣе прошептала, чѣмъ проговорила: «Не… помру! барышня, помру!.. пущай ёнъ усё вамъ обскажетъ… Вы свое словечко за ребятенокъ моихъ замолвите… Ой… ой… продохнуть моченьки нѣту-ти! А энто дѣло… значитъ… наше семейственное… таково мутитъ… душенькѣ моей спокой буде, ежели мы семейственное порѣшимъ допрежъ, чѣмъ мнѣ представиться».

Изъ дальнѣйшихъ объясненій Пахома я поняла, что когда онъ заявилъ женѣ о ея близкой кончинѣ, оба они пришли къ заключенію, что ему необходимо жениться, во что бы то ни стало, и притомъ какъ можно скорѣе послѣ смерти Василисы, чтобы управиться съ женитьбою къ страдѣ, т. е. къ наиболѣе срочнымъ лѣтнимъ деревенскимъ работамъ, иначе хозяйство съ ребятами малъ-мала меньше непремѣнно погибнетъ безъ работницы, а нанимать ее не по карману. Но тутъ у нихъ вышло разногласіе: Пахомъ высказалъ желаніе жениться на Ксюшѣ, здоровой 18-лѣтней дѣвушкѣ изъ другой деревни, а Василиса требуетъ, чтобы онъ, женился на Дунькѣ-хромоножкѣ. «А зачѣмъ мнѣ хромоножка, коли я мужикъ исправный и во всей силѣ, значитъ, взять могу за себя настоящую, здоровую дѣвку, безъ порока. А развѣ съ ей, съ Василисой, столкуешь? Какъ уперлась на своемъ — бери хромоножку, и ни тпру, ни ну. А ежели буде не по ейному, грозится проклясть на томъ свѣтѣ, и такъ себя эвтимъ изводитъ, такъ на меня серчаетъ, того и гляди, чтобъ чаво съ ей до времени не приключилось. А я, чтобъ худого ей, чтобъ, значитъ, смертушку ей накликать раньше, значитъ, того, какъ предѣлъ ей положенъ, — ни Боже мой, потому, какъ она завсегда была женкой честной и первой работницей на селѣ… Разѣ можно?

Несчастная опять заворошилась, но на этотъ разъ уже такъ разволновалась, что отъ жестокаго приступа кашля не могла выговорить ни слова. Ей давали пить, и разговоръ былъ прерванъ на нѣсколько минуть. Когда я опять поднялась къ ней на полати, она схватила мою руку, чтобы поцѣловать, гладила по плечу своей высохшей, дрожащей рукой, показывала глазами и жестами, чтобы я осталась. Я просила ее не безпокоить себя и обѣщала, ей все въ подробности выспросить у присутствующихъ.

Пахомъ, между прочимъ, упомянулъ, что, по желанію Василисы и по ея выбору, онъ пригласилъ двухъ крестьянъ, тутъ присутствующихъ, для того, чтобы сообща и по совѣсти порѣшить ихъ „семейственное“ дѣло. Крестьяне эти, какъ оказалось, вошли въ избу только передъ моимъ приходомъ. При этомъ Пахомъ прибавилъ, что далъ женѣ слово передъ образомъ поступить послѣ ея смерти такъ, какъ будетъ здѣсь рѣшено. Одного изъ присутствующихъ онъ назвалъ Антономъ, охарактеризовалъ первымъ грамотѣемъ на селѣ, человѣкомъ бывалымъ: „въ разныхъ городахъ живалъ — виды видалъ, а отъ крестьянской работы не отбился, одно слово — мужикъ правильный“. Про другого, Петрока, сказалъ только: „чтобъ душою покривить — ни Боже мой“..

Антонъ былъ мужикъ лѣтъ за сорокъ, съ сильною просѣдью въ черныхъ, курчавыхъ волосахъ, съ симпатичнымъ и интеллигентнымъ лицомъ. Я просила объяснить мнѣ, что за дѣвушка Дунька-хромоножка и что представляетъ изъ себя Ксюша, почему первую предпочитаетъ Василиса, а вторую ея мужъ.

Антонъ не сразу отвѣтилъ, но внимательно посмотрѣлъ на меня и, точно что-то соображая нѣсколько минутъ, началъ говорить. Я старалась не прерывать никакими вопросами его неторопливую, степенную рѣчь. Сравнительно съ остальными крестьянами нашей мѣстности, онъ выражался лучше и правильнѣе, и лексиконъ его былъ обширнѣе; при этомъ у него попадалось меньше мѣстныхъ выраженій.

— Дунька не по своей винѣ хромоножка, а отъ Бога, значитъ, отъ рожденья одна нога длиннѣе другой. Дѣвка она не хворая, но, — отъ ноги ли то, али отъ Бога, — только правда, что она не очень сильная: кули съ зерномъ таскать ей не подъ силу, да и то сказать — не бабье это дѣло, а всякую бабью работу она сробитъ и проворнѣе, и лучше другой. Долюшка выпала ей горегорькая: почитай по восьмому годику осталась круглой сиротой, такъ и тогда куска никто ей не считалъ: кто зачѣмъ въ избу къ себѣ позоветъ, такъ она въ одночасье приберетъ, подмететъ, перечиститъ все до послѣдней плошки и такъ, что любо — дорого смотрѣть. И говорить ей не надо: дѣлай то, дѣлай это, все сама знаетъ, — сметкой большой Богъ наградилъ. Не было по сусѣдству избы такой, чтобъ она всѣхъ ребятъ не переняньчила, чтобъ при болѣзни старымъ и малымъ не пособляла. Свора и злоба на деревнѣ у насъ большая идетъ промежъ бабъ, но чтобъ, значитъ, Дуньку кто чѣмъ укорилъ, такъ, кажись, этого не бывало. А сама-то она съ измальства прицѣпилась къ Василисѣ, и такъ подружками онѣ доселѣ остались. Дѣвчонокъ Пахомовыхъ она страсть какъ любитъ, точно родныхъ своихъ ребятъ! Наймется кому въ работницы, али на поденщину, и ежели не очень далеко отъ Пахомовой избы, такъ въ вечеру къ нимъ прибѣжитъ, все у нихъ перечиститъ, ребятъ перемоетъ, рубашенки имъ перечинитъ. Ежелибъ не она, такъ за болѣзнь-то Василисы ихнія дѣвчонки въ конецъ бы обовшивѣли. Какъ же Василисѣ Христомъ Богомъ не молить мужа, чтобы имъ за себя взялъ Дуньку-хромоножку?

— Передъ смертнымъ часомъ, — заговорилъ Петрокъ строгимъ голосомъ, — и бабій завѣтъ, да еще насчетъ дѣтушекъ родимыхъ, мужъ должонъ свято хранить! Родима-то матушка лучше знаетъ, кто ейныхъ ребятъ въ обиду не дастъ.

— Не мачихой, а маткой родной будетъ дѣвчонкамъ!.. — подтвердилъ Антонъ.

— Чудаки! Ей-ей чудаки! Я-жъ не перестарокъ какой! Чаво-жъ мнѣ за себя старуху-то брать! — запальчиво выкрикнулъ Пахомъ.

Антонъ и Петрокъ напомнили ему, что Дунька — ровесница Василисы.

— А мнѣ-то што изъ того? Хоча моложе ей буде! Перво-на-перво хромоножка она, а съ лица — што картошка печеная! — возражалъ Пахомъ запальчиво.

— Чаво зря языкъ чешешь? Честную дѣвку порочишь, да еще сироту безродную! Такое тебѣ и болтать не пристало! — сердито крикнулъ на него Петрокъ. — Правду сказывай: „какъ мальчишкѣ безбородому, Ксюшка-де мнѣ приглянулась!“

— Зенки-то Ксюшка не на одного тебя пялитъ! Пока въ дѣвкахъ, — можетъ, до конца себя соблюдетъ: больно батьки своего боится. А што тамъ впереди буде, — только Богу извѣстно…

— Такъ-то такъ!.. Усежъ… — понуря голову, смущенно бормоталъ Пахомъ.

— Еще чаво? — уже со злостью накинулся на него Петрокъ. — Женка-то еще жива, на погостъ не время везти, а ужъ думки-то про баловство пошли! Ты не срамотину неси, а толкомъ, при людяхъ, послѣднее слово скажи.