Рассказы

Front matter

Н. А. Вербицкий

Рассказы

Русский охотничий рассказ / Сост., авт. предисл. и примеч. М. М. Одесская. — М.: Советская Россия, 1991.

I

Двадцать седьмого сентября 18.. года произошло в некотором роде знаменательное событие: Петру Ивановичу Жабникову пришла в голову мысль. Из этого не следует выводить заключение, что мысль в голове Петра Ивановича была явлением исключительным, напротив, мысли приходили ему в голову даже, можно сказать, очень часто, и иногда даже совершенно нелепые, но мысль, возникшая двадцать седьмого сентября, была вызвана совсем особенными обстоятельствами и могла быть чреватою грядущими последствиями, тем более что возникла она в голове Жабникова немедленно по пробуждении его от сна, а такие мысли он всегда считал самыми плодотворными.

Дело в том, что накануне, как раз в день Иоанна Богослова, Петр Иванович был на охоте: ездил стрелять вальдшнепов в излюбленные Косорыловские ссечки. Вальдшнепа он не только не застрелил, но и не нашел ни единого; напрасно его кофейно-пегий Траверс носился между кустами, ломая сучья в стремительном беге, — вальдшнепов не оказывалось, словно их там никогда и не было. Но зато вместо вальдшнепов Петр Иванович нашел в лесу шестерых гимназистов от двенадцати до пятнадцатилетнего возраста, двух чиновников почтово-телеграфного ведомства, трех служащих на железной дороге, трех купеческих племянников, двух голодных актеров, трагика и комика, двух свободных мыслителей, семерых разночинцев, одного помощника клубного повара и одного чиновника особых поручений.

Все это суетилось, бегало по лесу, чего-то искало и во что-то палило, и как палило. А меж кустами шныряли собаки различных мастей и наименований, вообще, это была картина, полная движения и жизни.

И эта картина с поразительною ясностью предстала пред духовными очами Петра Ивановича на другой день, как только он проснулся и, собираясь встать, занялся предварительным почесыванием порядком-таки утружденной поясницы.

А вслед за картиной вчерашнего дня пошли и другие воспоминания в том же роде.

Вспомнилось ему, что и восьмого, и двенадцатого, и четырнадцатого, и двадцатого сентября он с таким же успехом ездил за' вальдшнепами, и везде, куда ни совался, встречал такую же разношерстную и разнокалиберную толпу, слышал пальбу и одиночную, и залпами, находил разбитые бутылки, исстрелянные листы бумаги, обрывки гимназических фуражек, — одним словом, все, что угодно, кроме вальдшнепов.

Вспомнились ему и июльские, и августовские охоты, десяток убитых за все лето бекасов, тощих, как фараоновы коровы, столько же перепелов и коростелей да две утки, и с каждым новым воспоминанием все росло и росло волнение Петра Ивановича и дошло, наконец, до того, что, прекратив почесывание поясницы, он вскочил с постели, ударил кулаком по железной спинке кровати и воскликнул голосом рыкающего льва:

— Нет! Так нельзя!

Фигура Петра Ивановича в этот момент была великолепна: расстегнутый ворот рубашки обнажал волосатую грудь; одна рука упиралась в бок, другая крепко сжимала спинку кровати, над совершенно, можно сказать, девственной лысиной двумя гребнями вздымались из-за ушей начинавшие седеть волосики; правая бакенбарда плотно прилегла к щеке, левая же грозно топырилась, брови мрачно хмурились, глаза сверкали зловещим блеском, и он повторял:

— Нет! Так нельзя!.. Нельзя-с!.. Не-э-э-эт!

Вот тут-то и зародилась в голове его мысль, чреватая грядущими последствиями.

Но сперва несколько слов о Петре Ивановиче.

Петр Иванович был одним из крупных землевладельцев N-ского уезда и домовладельцем в городе N. Служебную карьеру совершал вначале в Петербурге в каком-то учреждении, где благоприобрел довольно значительный чин, солидную лысину и привык носить бакенбарды вразлет; по смерти же тетушки, оставившей ему большое наследство, бросил службу и переселился в N, где занялся абсолютным ничегонеделанием.

Как проходил свою службу Жабников и как добился значительного чина, было неразрешимой загадкой, ибо по натуре своей это был человек увлекающийся и в своих увлечениях неизменно доходивший до абсурда; форменная ли казенная обстановка его сдерживала или какие другие причины — господь ведает, только на службе он, говорят, отличался даже замечательной выдержкой; как только полученное наследство дозволило ему пораспуститься и забыть, что над его шеей сидит бдительное начальство, Петр Иванович распустился вовсю и всякая выдержка пошла к черту.

Сказавши, что Жабников занимался абсолютным ничегонеделанием, я выразился не совсем точно: он не состоял на государственной службе, не участвовал в земских выборах, не состоял попечителем учебных или иных благотворительных заведений, не занимался, наконец, хозяйством, вполне доверившись полячку-управителю, оказавшемуся сверх всякого чаяния честным малым, но ум Петра Ивановича находился постоянно в работе, и в нем то и дело зарождались новые идеи, с которыми Жабников возился и нянчился, как кошка с котятами.

В области идей Петр Иванович был величайшим энциклопедистом: все сферы человеческой деятельности и знаний были ему равно доступны, от чистой математики до теории сапожного ремесла включительно, и если он не додумался до способа разведения махровых огурцов, то произошло это совершенно по независящим от него обстоятельствам.

Были у него, однако, идеи, нисколько не уступавшие идее махрового огурца. Так, однажды он додумался (и додумался совершенно самостоятельно, без всякого участия графа Л. Толстого) до бренности человеческого естества и необходимости сближения с природою, почему несколько дней подряд не умывался, не чесался и пребывал весь осыпанный каким-то пухом.

Друзья говорили ему по этому поводу:

— Ты бы почистился иной раз, милый человек!

— А зачем?

— Противно смотреть!

— Удивляюсь! Ведь коли ты, например, созерцаешь гусиного младенца, покрытого пухом, для тебя сие зрелище не только не противно, но даже, можно сказать, умилительно!

— Ведь ты же не гусиный младенец!

— Хуже того! Во много раз плачевнее и жалостнее!

— Что плачевнее и жалостнее — это возможно, но…

— Чего «но»? Я живу сообразно с природою.

— Ну и ложь! Пойми, ты животное млекопитающее и как таковое имеешь все права на шерсть, но не на перья!

— А ведь верно! — ударил себя по лбу Петр Иванович. — Степан!

Появился Степан с немым вопросом в вытаращенных глазах.

— А вычисти-ка меня, братец!

Петр Иванович почистился и принял вид, свойственный культурному человеку.

В другой раз я застал Жабникова за изучением «Полного карманного путеводителя по железным дорогам»; он так был занят своим делом, что не услышал моего прихода и привскочил на месте, когда я удалил его по плечу.

— Тьфу! испугал! Порядочные люди всегда заявляют о своем присутствии.

— Я и заявил.

— Кто же так заявляет!

— А то как же?

— Ну, кашлянул бы или высморкался, или вообще, как между культурными людьми подобает!..

— Ладно, в следующий раз! А ты чем это занимаешься?

— Чем?.. Маршрут изучаю.

— Какой еще маршрут?

— В Пруссию, брат, ехать надо.

— Это зачем?

— Во-первых, ружье Кристофу Функу заказать, во-вторых, выучиться стрелять по правилам, преподаваемым в одном прусском лесничестве… И тогда, мой друг, прямо на все международные состязания!..

— Вишь чего захотел!

— Отчего же?! Разве я не могу выучиться?

— В прусском лесничестве?! Ни во веки веков!

— Да ведь господин фон Г. выучился!

— Во-первых, ты не господин фон Г.; во-вторых, господин фон Г. обучался в молодых своих летах, а ты уже, слава богу, дожил до предела закоснелости; в-третьих, господин фон Г., по всем видимостям, — немец, а ты, сколько известно, если не из самого Царевококшайска, то по меньшей мере из окрестностей оного.

— Что же из этого?

— А то из этого, что прусское лесничество, обучившее господина фон Г. и преподавшее ему настоящие правила, тебе никогда оных не преподаст; напротив того, так обучит, что ты не токмо зайцу в голову не попадешь, но и по хвосту оного благополучно пропуделяешь.

— Гм… А ведь, пожалуй, ты и прав.

— Конечно, прав.

— Прав, прав, сам теперь вижу, что прав… Немцы вообще народ ненадежный, а теперь, кроме того, сближение с Францией… нарочно не выучат.

— Ну, вот видишь.

— Да-с. Теперь я и насчет Кристофа Функа сомневаюсь: деньги слупит настоящие, а такую палилку пришлет — из-за угла разве палить… И будет прав по-своему, потому — сближение с Францией.

— Отчего ты англичанам не закажешь? Деньги ведь тебе все равно швырять… По крайности вещь будет солидная.

— Англичан я, брат, не терплю. С того самого момента, как меня в детстве гувернантка-англичанка собственноручно высекла, я их переносить не могу.

— Причина резонная.

— Понятно, резонная. Впечатления детства на век остаются, у меня и теперь при воспоминании соответственные части тела чешутся, вот как!

— Однако ты очень впечатлителен.

— И не говори! Однако кому ружье заказать?

— Французам закажи: теперь сближение, так оно как раз кстати.

— Кстати-то кстати, это я и сам понимаю, да у них там путаница какая-то: в Сент-Этьене, говорят, надувало на надувале сидит, Галанд тоже… их и на выставку не пустили… Форе-Лепажа я сам видал в деле — так себе ружьишки… Впрочем, об этом вопросе я еще подумаю.

— А в Пруссию поедешь?

— Ни за какие коврижки! Пропади она пропадом!

И Жабников с некоторым даже озлоблением швырнул в угол «Карманный путеводитель».

Из этих примеров явствует, между прочим, и то, какою настойчивостью в преследовании своей мысли обладал Петр Иванович. В своем неизменном движении вперед он не знал удержу и отступал лишь тогда, когда доводы contra отличались уж совсем подавляющею логикою. Притом же, как выше сказано, он был быстр и скоропалителен; эта скоропалительность во всей своей силе проявилась и утром 27 сентября.

Жабников, в рубашке, вздев на одну ногу туфлю и позабыв надеть другую принадлежность того же рода, немытый и нечесаный, устремился из спальни в кабинет, присел за письменным столом и через несколько минут изготовил такой проект окружного послания:

«М. г., знаю, что Вы, как страстный и опытный охотник, вполне сочувствуете процветанию в нашем отечестве этой благородной забавы; знаю, а посему и обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой пожаловать ко мне 6-го предстоящего октября, вечером в 8 часов для обсуждения вопроса об учреждении у пас в N общества охоты, проект устава которого будет мною к тому времени изготовлен. Вопрос назрел, м. г., и я вполне верю, что Вы это чувствуете так же, как и я, как и все, для кого слово „охотник“ не пустое слово; позволяю себе надеяться, что в образовании нашего общества Вы примете живое участие не только как член оного, вносящий известную плату и пользующийся в силу этого соответственными правами, но и как человек ума и мысли, помогающий развитию общего дела субъективно с объективной стороны исследованием вопроса и путем здравой, разумной и всесторонней критики способствующий более подробной и совершенной выработке нашего устава. Смею прибавить, что после заседания желающие составить партию в винт найдут у меня все необходимые для того приспособления».

На этом Петр Иванович остановился. Ему, с одной стороны, очень хотелось еще приплесть сюда, что он за честь себе поставить накормить гг. будущих членов ужином, а с другой, мелькала мысль: а вдруг их привалит целая орава, где я тогда и посуду-то возьму?

По зрелом обсуждении он решил об ужине не упоминать, на всякий же случай положил приобрести фунт кровяной колбасы, пару керченских селедок да коробку сардинок, водка в надлежащем количестве предполагалась сама собою.

— Чаю им дам, — продолжал он размышлять, — можно и рому подлить… а то, пожалуй, лучше и не подливать: народ они задорный, особенно эти псовые, им рому подлей, так они, чего доброго, вместо заседания взаимную травлю устроят…

— Нет, надо подлить, обязательно надо! — пришел Жабников к неожиданному выводу, — а то еще скаредом обзовут, скажут, пожалел… Подолью, черт их дери!

Он еще раз прочел составленный им циркуляр и остался совершенно доволен, хотя и смущало его несколько выражение «субъективно с объективной стороны»: ему эта фраза и ужасно нравилась, и пугала в одно и то же время.

— А ведь красиво, черт возьми! Бессмысленно немного, но зато красиво… Э, да кто там станет смысл разыскивать! Не всякому это в голову придет, а красота-то сразу в глаза бросается… Так тому и быть!

В тот же день был нанят писарь, послание было переписано чуть не в сотне экземпляров, заклеено в конверты, снабжено адресами и почтовыми марками и полетело по городу смущать N-ский охотничий мирок.

На другой день рано утром к Жабникову влетел Костя Полоротов, более известный под именем «кузена», юный душою, но весьма умудренный опытом прожигатель жизни, носитель в своем любвеобильном сердце всевозможных идеалов от шекспировской Дездемоны до торговки бубликами включительно, широким помыслом обнимавший весь мир по вертикальному и горизонтальному направлениям и горячо сочувствовавший всякому благородному проявлению общественной деятельности, если только при этом предполагалась хорошая выпивка. С самого дня рождения в течение тридцати пяти лет он все собирался остепениться, но это ему никак не удавалось по разным, совершенно, впрочем, посторонним и независящим обстоятельствам.

«Кузен» влетел в кабинет Жабникова, стал в надлежащую позу и провозгласил:

— Приди в мои объятия!

Жабников даже несколько смутился.

— Ты — человек! — декламировал Костя. — В лучшем, совершеннейшем значении этого слова — человек!.. Я, впрочем, это и давно подозревал, только не хотел высказывать прежде времени.

— Да чего тебе? — спросил наконец Петр Иванович.

— Как чего?! Получил я сегодня твой циркуляр… Правда, я не все в нем понял; эти субъективности, объективности, субстанции, абстракции — все это не по мне: я не такой глубокий философ, как ты, но дух, понимаешь, дух, эта квинтэссенция твоего послания меня поразила; я прозрел, понимаешь, прозрел! Сейчас себя ладонью по лбу и возгласил: еще не все погибло! есть еще люди на святой Руси! О, Диоген, тащи свой фонарь и освещай Петра Ивановича Жабникова!

— Будет тебе пустословить!

— Дурень ты, с позволения сказать! Это дань признательности в некотором роде, а он — пустословие!

— Ты, значит, разделяешь мои воззрения?

— Всецело, с начала до конца и с конца до начала… в принципе, конечно, ну, а насчет деталей надо предварительно уговориться!

— Я представляю проект устава.

— Не то! Это совсем не то! Пойми — всякий устав есть прежде всего буква и как таковая отзывается мертвечиной… Надо внести жизнь, понимаешь, жизнь! Я затем к тебе и нахлынул.

— Именно нахлынул.

— Ну, вот то-то же! Сообрази: ты назначил у себя собрание… это хорошо, это совсем хорошо, ты не перебивай, и соберутся у тебя люди, хотя и одержимые охотничьей страстью, но самые разнородные, от генерала Бахтиар-Протазанова до парикмахера Голендарма включительно… Кстати, он все врет, этот цирюльник: он вовсе не Голендарм и не берлинский уроженец, а костромской мещанин Пустокишин, и фамилию эту ему аптекарь Цауберзальбе выдумал, впрочем, ну его к черту, дело не в нем… Так видишь ли, будет у тебя общество смешанное, societas mixta, общественная микстура в некотором роде, и стало быть…

— Что стало быть?

— Нужно minimum пять бутылок коньяку, помимо всего прочего!

— Да ты очумел, что ли?!

— Я-то?

— А то кто же! Пять бутылок коньяку?!

— Родной мой, я знаю, я твердо знаю, что ты в душе сквалыга порядочная! Хочешь, я все твои мысли насчет всего этого изложу?!

— Какие там еще мои мысли!

— А вот какие: ты думал, созову этих идолов, не отнекивайся, ты именно так думал, поставлю им бутылку Смирновской водки № 21, коробку сардинок да к чаю полбутылки Елисеевского рому в полтора сребреника — и пусть себе рассуждают, а я буду созерцать их с высоты своего величия. Что скажешь, не правда, а?

Жабников покраснел, но безмолвствовал.

— То-то, молчишь, а на ро… виноват, физиономии заря разгорается! Эх ты! Ты пойми: дело общее, а общество у тебя будет разношерстное, значит, необходимо слияние, а слияние не бывает без влияния, именно без влияния, c’est le mot… Спрашивается, какое же без коньяку влияние? Уж не самолично ли ты влиять собираешься?! Так это, родной мой, утопия: и почище тебя были, да гриб съели, а ты и подавно оный слопаешь!

— Что ж я, пьянства ради их созываю, что ли?

— О, сколь скареден сей человек! О, сколь скареден! Вот же тебе мой ультиматум: будет коньяк — состоится собрание, не будет — и надеждам твоим капут! Немедленно же еду ко всем и сообщу, какой ты скаред, как желаешь ты заставить их рассуждать всухомятку о предметах возвышенных, как желаешь арендовать на общественный счет хорошие места, обеспечить себе охоту, а соучастникам преподнести шиш, такую, родной мой, из твоих замыслов арлекинаду устрою — пальчики оближешь… Всех объеду, у всех побываю, даже к Пустокишину заверну: мне все равно делать нечего!

— Кузен, ведь это же подлостью называется!

— Называй там себе как хочешь: дело в деле, а не в названии… Да и какая же это подлость?! Я считал своею священною обязанностью предупредить тебя и предупредил. Dihiet animan laevavi, как говорит какая-то классическая анафема.

Жабников с сокрушением качал головою и пожимал плечами. Костя протянул ему руку.

— Ну, прощай, дорогой, хотя и заблуждающийся друг, еду выполнять мое предназначение!

Он стремился к дверям. Жабников едва успел поймать его за фалды.

— Погоди, бестолковый!.. Ну, будет тебе коньяк!

— Будет?

— Будет, черт с тобой!

— Вот это я понимаю! Вообрази, я всегда предполагал, что в твоей натуре есть хорошие задатки… Ты испорчен воспитанием, это так, но все же кое-что сохранилось!

— Спасибо за комплимент, а теперь убирайся.

— Уберусь! Только вот что, в какую цену ты думаешь коньяк покупать?

— Это уж, кажется, тебя не касается!

— Очень касается… Положим, в три рубля бутылка… Лучшего не нужно, ибо публика будет смешанная… Пять бутылок — это всего пятнадцать монет… Давай-ка их сюда, эти монеты!

— Это еще зачем?!

— Видишь, ты обещать обещаешь, но можешь позабыть, пожалуй, ты ведь человек рассеянный, как известно, ну, а я уж не забуду, будь благонадежен.

— Костя, это свинство! Такое недоверие, наконец!..

— Прости, родной! Что поделаешь?! Это правило моей жизни: в серьезных делах я даже отцу родному не доверяю… Ну-ну, давай сребреники! Ждать-то мне некогда, давай, не жидоморничай!

Петр Иванович вынул пятнадцать рублей и подал их Полоротову.

— Вот это дело! Теперь собрание можешь считать обеспеченным!

И Костя скрылся так же внезапно, как и появился.

Жабников несколько времени тупо глядел на дверь, за которой исчез его приятель, ему не жаль было сверхсметно брошенных пятнадцати рублей, но он предчувствовал недоброе и с удовольствием бросил бы еще столько же, чтобы только неугомонный Костя на это время провалился, повесился или иным способом покончил свое существование.

— Ведь уродится же этакий ирод, прости господи! — размышлял он вслух. — Толку от него человечеству и на пятиалтынный нет, а смутительства и пакости — целая бесконечность… И не уймешь его ничем… Э, да ну его! Будем дело делать!

Петр Иванович присел за письменный стол, положил перед собой лист бумаги и на верху его четким почерком вы вел:

— Пункт первый. Цель и задачи учреждаемого в N охот ничьего общества.